Anna Karenina by Lev Tolstoy
Russian-English dual-language text
| ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Глава 4 |
PART ONE Chapter 4 |
|
| Дарья Александровна, в кофточке и с пришпиленными на затылке косами уже редких, когда-то густых и прекрасных волоса с осунувшимся, худым лицом и большими, выдававшимися от худобы лица, испуганными глазами, стояла среди разбросанных по комнате вещей пред открытою шифоньеркой, из которой она выбирала что-то. Услыхав шаги мужа, она остановилась, глядя на дверь и тщетно пытаясь придать своему лицу строгое и презрительное выражение. Она чувствовала, что боится его и боится предстоящего свидания. Она только что пыталась сделать то, что пыталась сделать уже десятый раз в эти три дня: отобрать детские и свои вещи, которые она увезет к матери, - и опять не могла на это решиться; но и теперь, как в прежние раза, она говорила себе, что это не может так остаться, что она должна предпринять что-нибудь, наказать, осрамить его, отомстить ему хоть малою частью той боли, которую он ей сделал. Она все еще говорила, что уедет от него, но чувствовала, что это невозможно; это было невозможно потому, что она не могла отвыкнуть считать его своим мужем и любить его. Кроме того, она чувствовала, что если здесь, в своем доме, она едва успевала ухаживать за своими пятью детьми, то им будет еще хуже там, куда она поедет со всеми ими. И то в эти три дня меньшой заболел оттого, что его накормили дурным бульоном, а остальные были вчера почти без обеда. Она чувствовала, что уехать невозможно; но, обманывая себя, она все-таки отбирала вещи и притворялась, что уедет. | Darya Alexandrovna, in a dressing jacket, and with her now scanty, once luxuriant and beautiful hair fastened up with hairpins on the nape of her neck, with a sunken, thin face and large, startled eyes, which looked prominent from the thinness of her face, was standing among a litter of all sorts of things scattered all over the room, before an open bureau, from which she was taking something. Hearing her husband's steps, she stopped, looking towards the door, and trying assiduously to give her features a severe and contemptuous expression. She felt she was afraid of him, and afraid of the coming interview. She was just attempting to do what she had attempted to do ten times already in these last three days--to sort out the children's things and her own, so as to take them to her mother's--and again she could not bring herself to do this; but now again, as each time before, she kept saying to herself, "that things cannot go on like this, that she must take some step" to punish him, put him to shame, avenge on him some little part at least of the suffering he had caused her. She still continued to tell herself that she should leave him, but she was conscious that this was impossible; it was impossible because she could not get out of the habit of regarding him as her husband and loving him. Besides this, she realized that if even here in her own house she could hardly manage to look after her five children properly, they would be still worse off where she was going with them all. As it was, even in the course of these three days, the youngest was unwell from being given unwholesome soup, and the others had almost gone without their dinner the day before. She was conscious that it was impossible to go away; but, cheating herself, she went on all the same sorting out her things and pretending she was going. | |
| Увидав мужа, она опустила руку в ящик шифоньерки, будто отыскивая что-то, и оглянулась на него, только когда он совсем вплоть подошел к ней. Но лицо ее, которому она хотела придать строгое и решительное выражение, выражало потерянность и страдание. - Долли!- сказал он тихим, робким голосом. Он втянул голову в плечи и хотел иметь жалкий и покорный вид, но он все-таки сиял свежестью и здоровьем. |
Seeing her husband, she dropped her hands into the drawer of the bureau as though looking for something, and only looked round at him when he had come quite up to her. But her face, to which she tried to give a severe and resolute expression, betrayed bewilderment and suffering. "Dolly!" he said in a subdued and timid voice. He bent his head towards his shoulder and tried to look pitiful and humble, but for all that he was radiant with freshness and health. |
|
| Она быстрым взглядом оглядела с головы до ног его сияющую свежестью и здоровьем фигуру. "Да, он счастлив и доволен!- подумала она, - а я?!. И эта доброта противная, за которую все так любят его и хвалят; я ненавижу эту его доброту", - подумала она. Рот ее сжался, мускул щеки затрясся на правой стороне бледного, нервного лица. - Что вам нужно? - сказала она быстрым, не своим, грудным голосом. - Долли! - повторил он с дрожанием в голосе. - Анна приедет сегодня. - Ну что же мне? Я не могу ее принять! - вскрикнула она. - Но надо же, однако, Долли.. |
In a rapid glance she scanned his figure that beamed with health and freshness. "Yes, he is happy and content!" she thought; "while I.... And that disgusting good nature, which every one likes him for and praises--I hate that good nature of his," she thought. Her mouth stiffened, the muscles of the cheek contracted on the right side of her pale, nervous face. "What do you want?" she said in a rapid, deep, unnatural voice. "Dolly!" he repeated, with a quiver in his voice. "Anna is coming today." "Well, what is that to me? I can't see her!" she cried. "But you must, really, Dolly..." |
|
| - Уйдите, уйдите, уйдите! - не глядя на него, вскрикнула она, как будто крик этот был вызван физическою болью. Степан Аркадьич мог быть спокоен, когда он думал о жене, мог надеяться, что все образуется, по выражению Матвея, и мог спокойно читать газету и пить кофе; но когда он увидал ее измученное, страдальческое лицо, услыхал этот звук голоса, покорный судьбе и отчаянный, ему захватило дыхание, что-то подступило к горлу, и глаза его заблестели слезами. |
"Go away, go away, go away!" she shrieked, not looking at him, as though this shriek were called up by physical pain. Stepan Arkadyevitch could be calm when he thought of his wife, he could hope that she would _come round_, as Matvey expressed it, and could quietly go on reading his paper and drinking his coffee; but when he saw her tortured, suffering face, heard the tone of her voice, submissive to fate and full of despair, there was a catch in his breath and a lump in his throat, and his eyes began to shine with tears. |
|
| - Боже мой, что я сделал! Долли! Ради бога! Ведь... - он не мог продолжать, рыдание остановилось у него в горле. Она захлопнула шифоньерку и взглянула на него. - Долли, что я могу сказать?.. Одно: прости, прости... Вспомни, разве девять лет жизни не могут искупить минуты, минуты... Она опустила глаза и слушала, ожидая, что он скажет, как будто умоляя его о том, чтобы он как-нибудь разуверил ее. - Минуты... минуты увлеченья... - выговорил он и хотел продолжать, но при этом слове, будто от физической боли, опять поджались ее губы и опять запрыгал мускул щеки на правой стороне лица. |
"My God! what have I done? Dolly! For God's sake!.... You know...." He could not go on; there was a sob in his throat. She shut the bureau with a slam, and glanced at him. "Dolly, what can I say?.... One thing: forgive...Remember, cannot nine years of my life atone for an instant...." She dropped her eyes and listened, expecting what he would say, as it were beseeching him in some way or other to make her believe differently. "--instant of passion?" he said, and would have gone on, but at that word, as at a pang of physical pain, her lips stiffened again, and again the muscles of her right cheek worked. |
|
| - Уйдите, уйдите отсюда! - закричала она еще пронзительнее, - и не говорите мне про ваши увлечения, про ваши мерзости! Она хотела уйти, но пошатнулась и взялась за спинку стула, чтоб опереться. Лицо его расширилось, губы распухли, глаза налились слезами. - Долли! - проговорил он, уже всхлипывая. - Ради бога, подумай о детях, они не виноваты. Я виноват, и накажи меня, вели мне искупить свою вину. Чем я могу, я все готов! Я виноват, нет слов сказать, как я виноват! Но, Долли, прости! Она села. Он слышал ее тяжелое, громкое дыхание, и ему было невыразимо жалко ее. Она несколько раз хотела начать говорить, но не могла. Он ждал. |
"Go away, go out of the room!" she shrieked still more shrilly, "and don't talk to me of your passion and your loathsomeness." She tried to go out, but tottered, and clung to the back of a chair to support herself. His face relaxed, his lips swelled, his eyes were swimming with tears. "Dolly!" he said, sobbing now; "for mercy's sake, think of the children; they are not to blame! I am to blame, and punish me, make me expiate my fault. Anything I can do, I am ready to do anything! I am to blame, no words can express how much I am to blame! But, Dolly, forgive me!" She sat down. He listened to her hard, heavy breathing, and he was unutterably sorry for her. She tried several times to begin to speak, but could not. He waited. |
|
| - Ты помнишь детей, чтоб играть с ними, а я помню и знаю, что они погибли теперь, - сказала она, видимо, одну из фраз, которые она за эти три дня не раз говорила себе. Она сказала ему "ты", и он с благодарностью взглянул на нее и тронулся, чтобы взять ее руку, но она с отвращением отстранилась от него. - Я помню про детей и поэтому все в мире сделала бы, чтобы спасти их; но я сама не знаю, чем я спасу их: тем ли, что увезу от отца, или тем, что оставлю с развратным отцом, - да, с развратным отцом... Ну, скажите, после того... что было, разве возможно нам жить вместе? Разве это возможно? Скажите же, разве это возможно? - повторяла она, возвышая голос. - После того как мой муж, отец моих детей, входит в любовную связь с гувернанткой своих детей... |
"You remember the children, Stiva, to play with them; but I remember them, and know that this means their ruin," she said--obviously one of the phrases she had more than once repeated to herself in the course of the last few days. She had called him "Stiva," and he glanced at her with gratitude, and moved to take her hand, but she drew back from him with aversion. "I think of the children, and for that reason I would do anything in the world to save them, but I don't myself know how to save them. By taking them away from their father, or by leaving them with a vicious father--yes, a vicious father.... Tell me, after what...has happened, can we live together? Is that possible? Tell me, eh, is it possible?" she repeated, raising her voice, "after my husband, the father of my children, enters into a love affair with his own children's governess?" |
|
| - Но что ж делать? Что делать? - говорил он жалким голосом, сам не зная, что он говорит, и все ниже и ниже опуская голову. - Вы мне гадки, отвратительны!- закричала она, горячась все более и более. - Ваши слезы - вода! Вы никогда не любили меня; в вас нет ни сердца, ни благородства ! Вы мне мерзки, гадки, чужой, да, чужой! - с болью и злобой произнесла она это ужасное для себя слово чужой. |
"But what could I do? what could I do?" he kept saying in a pitiful voice, not knowing what he was saying, as his head sank lower and lower. "You are loathsome to me, repulsive!" she shrieked, getting more and more heated. "Your tears mean nothing! You have never loved me; you have neither heart nor honorable feeling! You are hateful to me, disgusting, a stranger--yes, a complete stranger!" With pain and wrath she uttered the word so terrible to herself--stranger. |
|
| Он поглядел на нее, и злоба, выразившаяся на ее лице, испугала и удивила его. Он не понимал того, что его жалость к ней раздражала ее. Она видела в нем к себе сожаленье, но не любовь. "Нет, она ненавидит меня. Она не простит", - подумал он. - Это ужасно! Ужасно!- проговорил он. В это время в другой комнате, вероятно упавши, закричал ребенок; Дарья Александровна прислушалась, и лицо ее вдруг смягчилось. Она, видимо, опоминалась несколько секунд, как бы не зная, где она и что ей делать, и, быстро вставши, тронулась к двери. |
He looked at her, and the fury expressed in her face alarmed and amazed him. He did not understand how his pity for her exasperated her. She saw in him sympathy for her, but not love. "No, she hates me. She will not forgive me," he thought. "It is awful! awful!" he said. At that moment in the next room a child began to cry; probably it had fallen down. Darya Alexandrovna listened, and her face suddenly softened. She seemed to be pulling herself together for a few seconds, as though she did not know where she was, and what she was doing, and getting up rapidly, she moved towards the door. |
|
| "Ведь любит же она моего ребенка, - подумал он, заметив изменение ее лица при крике ребенка, - моего ребенка; как же она может ненавидеть меня?" - Долли, еще одно слово, - проговорил он, идя за нею. - Если вы пойдете за мной, я позову людей, детей! Пускай все знают, что вы подлец! Я уезжаю нынче, а вы живите здесь с своею любовницей! |
"Well, she loves my child," he thought, noticing the change of her face at the child's cry, "my child: how can she hate me?" "Dolly, one word more," he said, following her. "If you come near me, I will call in the servants, the children! They may all know you are a scoundrel! I am going away at once, and you may live here with your mistress!" |
|
| И она вышла, хлопнув дверью. Степан Аркадьич вздохнул, отер лицо и тихими шагами пошел из комнаты. "Матвей говорит: образуется; но как? Я не вижу даже возможности. Ах, ах, какой ужас! И как тривиально она кричала, - говорил он сам себе, вспоминая ее крик и слова: подлец и любовница. - И, может быть, девушки слыхали! Ужасно тривиально, ужасно". Степан Аркадьич постоял несколько секунд один, отер глаза, вздохнул и, выпрямив грудь, вышел из комнаты. Была пятница, и в столовой часовщик-немец заводил часы. Степан Аркадьич вспомнил свою шутку об этом аккуратном плешивом часовщике, что немец "сам был заведен на всю жизнь, чтобы заводить часы", - и улыбнулся. Степан Аркадьич любил хорошую шутку. "А может быть, и образуется! Хорошо словечко: образуется, - подумал он. - Это надо рассказать". |
And she went out, slamming the door. Stepan Arkadyevitch sighed, wiped his face, and with a subdued tread walked out of the room. "Matvey says she will come round; but how? I don't see the least chance of it. Ah, oh, how horrible it is! And how vulgarly she shouted," he said to himself, remembering her shriek and the words--"scoundrel" and "mistress." "And very likely the maids were listening! Horribly vulgar! horrible!" Stepan Arkadyevitch stood a few seconds alone, wiped his face, squared his chest, and walked out of the room. It was Friday, and in the dining room the German watchmaker was winding up the clock. Stepan Arkadyevitch remembered his joke about this punctual, bald watchmaker, "that the German was wound up for a whole lifetime himself, to wind up watches," and he smiled. Stepan Arkadyevitch was fond of a joke: "And maybe she will come round! That's a good expression, '_come round,_'" he thought. "I must repeat that." |
|
| - Матвей!- крикнул он, - так устрой же все там с Марьей в диванной для Анны Аркадьевны, - сказал он явившемуся Матвею. - Слушаю-с. Степан Аркадьич надел шубу и вышел на крыльцо. - Кушать дома не будете? - сказал провожавший Матвей. - Как придется. Да вот возьми на расходы, - сказал он, подавая десять рублей из бумажника. - Довольно будет? - Довольно ли. не довольно, видно обойтись надо, - сказал Матвей, захлопывая дверку и отступая на крыльцо. |
"Matvey!" he shouted. "Arrange everything with Darya in the sitting room for Anna Arkadyevna," he said to Matvey when he came in. "Yes, sir." Stepan Arkadyevitch put on his fur coat and went out onto the steps. "You won't dine at home?" said Matvey, seeing him off. "That's as it happens. But here's for the housekeeping," he said, taking ten roubles from his pocketbook. "That'll be enough." "Enough or not enough, we must make it do," said Matvey, slamming the carriage door and stepping back onto the steps. |
|
| Дарья Александровна между тем, успокоив ребенка и по звуку кареты поняв, что он уехал, вернулась опять в спальню. Это было единственное убежище ее от домашних забот, которые обступали ее, как только она выходила. Уже и теперь, в то короткое время, когда она выходила в детскую, англичанка и Матрена Филимоновна успели сделать ей несколько вопросов, не терпевших отлагательства и на которые она одна могла ответить: что надеть детям на гулянье? давать ли молоко? не послать ли за другим поваром? - Ах, оставьте, оставьте меня! - сказала она и, вернувшись в спальню, села опять на то же место, где она говорила с мужем, сжав исхудавшие руки с кольцами, спускавшимися с костлявых пальцев, и принялась перебирать в воспоминании весь бывший разговор. "Уехал! Но чем же кончил он с нею? - думала она. - Неужели он видает ее? Зачем я не спросила его? Нет, нет, сойтись нельзя. Если мы и останемся в одном доме - мы чужие. Навсегда чужие!" - повторила она опять с особенным значением это страшное для нее слово. "А как я любила, боже мой, как я любила его!.. Как я любила! И теперь разве я не люблю его? Не больше ли, чем прежде, я люблю его? Ужасно, главное, то..." - начала она, но не докончила своей мысли, потому что Матрена Филимоновна высунулась из двери. |
Darya Alexandrovna meanwhile having pacified the child, and knowing from the sound of the carriage that he had gone off, went back again to her bedroom. It was her solitary refuge from the household cares which crowded upon her directly she went out from it. Even now, in the short time she had been in the nursery, the English governess and Matrona Philimonovna had succeeded in putting several questions to her, which did not admit of delay, and which only she could answer: "What were the children to put on for their walk? Should they have any milk? Should not a new cook be sent for?" "Ah, let me alone, let me alone!" she said, and going back to her bedroom she sat down in the same place as she had sat when talking to her husband, clasping tightly her thin hands with the rings that slipped down on her bony fingers, and fell to going over in her memory all the conversation. "He has gone! But has he broken it off with her?" she thought. "Can it be he sees her? Why didn't I ask him! No, no, reconciliation is impossible. Even if we remain in the same house, we are strangers--strangers forever!" She repeated again with special significance the word so dreadful to her. "And how I loved him! my God, how I loved him!.... How I loved him! And now don't I love him? Don't I love him more than before? The most horrible thing is," she began, but did not finish her thought, because Matrona Philimonovna put her head in at the door. |
|
| - Уж прикажите за братом послать, - сказала она, - все он изготовит обед; а то, по-вчерашнему, до шести часов дети не евши. - Ну, хорошо, я сейчас выйду и распоряжусь. Да послали ли за свежим молоком? |
"Let us send for my brother," she said; "he can get a dinner anyway, or we shall have the children getting nothing to eat till six again, like yesterday." "Very well, I will come directly and see about it. But did you send for some new milk?" |
|
| И Дарья Александровна погрузилась в заботы дня и потопила в них на время свое горе. | And Darya Alexandrovna plunged into the duties of the day, and drowned her grief in them for a time. |
Next page> Chapter 5